вторник, 20 марта 2012 г.

Александра Муравьева. Она всегда говорила и делала лишь то, во что верила всем сердцем...

"Мало любить хорошее, иногда надо это и выразить. Если это не принесет никакой пользы сейчас, – это останется залогом для будущего", – так, в письме из Сибири к матери, обозначил свое credo один из представителей декабристского "муравейника", Никита Михайлович Муравьев. Сорокалетний, ставший седым к моменту написания этих строк, он слишком хорошо знал цену тому, о чем говорил, пожертвовав не только своей благополучной судьбой, но и жизнью жены и детей. Когда-то, в теперь уже далеком 1826-м году, его самый близкий единомышленник и кузен, Мишель Лунин написал Никите Михайловичу: "Все, что было до Сибири, – детская игра и бирюльки; наше истинное назначение – Сибирь; здесь мы должны показать, чего стоим". Показ затянулся на долгие десятилетия, сломав и исковеркав сотни жизней, и между тем, обозначил новые мифы и идеалы. Сухой чиновничий формуляр, выраженный как: "Я, нижеподписавшаяся, имея непреклонное желание разделить участь мужа моего, государственного преступника…" лишь для высшего света породил образ жертвенности, а для вдумчивых современников и последующих историков – образец женщины, "явившей душевную силу" и подтвердившей ее делами.

Александра (Александрина) Григорьевна родилась в 1804 году в одной из богатейших семей России. Ее отец, действительный тайный советник граф Григорий Иванович Чернышев, весьма открыто придерживался либеральных взглядов, однако был на хорошем счету при дворе. У Александры было пять сестер и один брат, тоже в будущем декабрист, Захар Григорьевич. Дети четы Чернышевых, пользуясь услугами пригашенных учителей, получили хорошее домашнее образование. Сам Григорий Иванович, состоя в чине при дворе, посвящал все свое свободное время придворному императорскому театру, и, по словам современников, был одним из "самых любезных людей в свете, умный, остроумный, приветливый". Мать Александрины, кавалерственная дама Елизавета Петровна Квашнина-Самарина наоборот, имела репутацию "женщины с сильным характером, граничившим даже со строгостию в деле семейного управления". В семье любили и всячески поддерживали свободомыслие, считали не просто приемлемым, но и важным иметь собственное мнение о творчестве и Пушкина, и "опальных" Рылеева и Грибоедова. Так, за чтением литературы, участием в домашних спектаклях и прочими занятиями, проходило детство веселой и несколько своенравной Сашеньки. В запасниках Государственного Исторического музея в Москве, хранится портрет двенадцатилетней Александрины, сделанный ее учителем рисования А. Маньяни.
Четырьмя годами позже, сама Александра запишет в своем дневнике: "Я говорила, говорю и пишу, что нет большего несчастия, чем иметь голову горячую и сумасбродную и ум набекрень". Подобная горячность Александры Григорьевны, с годами, перерастет в гиперответсвенность за жизни всех, кто будет ее окружать, принеся ей самой немало угрызений и сомнений.
В феврале 1823 года, Александра, сочетается браком с Никитой Михайловичем Муравьевым. Ей 19, ему – 27, история не сохранила прямых источников, свидетельствующих о периоде знакомства и ухаживания, но, по мнению "света", это был брак по большому, пылкому и взаимному чувству. Так, с заверениями в вечной любви и преданности, с обожанием и почитанием, Александра входит в одну из самых влиятельных семей России. Главы старинного дворянского рода Муравьевых – Михаила Никитича Муравьева, давно уже нет (ум. в 1807 году). Но, к имени его до сих пор в семье, да и в обществе, относятся с высочайшим пиететом: ярчайший представитель Екатерининского "круга", попечитель Московского университета, член Российской Академии наук, товарищ Министра Народного Просвещения, и учитель императора Александра I. Идеалы и веру в созидательную силу просвещения, переняли и продолжили его сыновья – Никита и Александр. Будучи прекрасно образованными, и владея уникальными для того времени знаниями по истории и экономике, военному делу, а главное – политологии, они зачитывались Руссо, Монтескье и Вальтером… В юности, выпускник Московского университета, офицер и участник "Отечественной войны", Никита, вступил в масонскую ложу, назначение которой, очень быстро переросло в нечто большее, чем то подразумевали привычные европейцам идеалы. К 1816 году, являясь уже членом "Союза спасения", именно он, вместе с кузеном Михаилом Луниным, впервые выскажет мысль о "цареубийстве".
Далее, многое, что скажет, да и сделает Никита Муравьев, постепенно перетекая из республиканского русла в приверженцы "конституционной монархии". За годы, предшествующие "восстанию", он существенно поменяет свою позицию и отведет себе роль "идеолога", создаст труд всей своей жизни, которым по праву сможет гордиться – вторую Российскую "Конституцию". После женитьбы, нрав Никиты Михайловича, очевидно, существенно смягчится, а с появлением двоих детей, появится и иное отношение к ценности человеческой жизни, и накануне "декабрьских событий", руководитель "Северного общества", отказавшись от мысли о физическом устранении государя, напишет: "Люди, обагренные кровью, будут посрамлены в общем мнении…"
Вот такого человека и полюбила Александра Григорьевна Чернышева, причем полюбила, с точки зрения последующих поколений, в буквальном смысле "слепо", ибо абсолютно ничего "не ведала" о второй, "тайной" жизни обожаемого ею Никиты. Первые годы брака охарактеризованы ею как "жизнь в раю". "Счастливейшая из женщин" окружена особым вниманием и заботой. Никиту Михайловича волнует и беспокоит все, что может хоть на малость омрачить настроение молодой жены, или же внести неустроенность в быт семьи. Состоя на официальной службе, а также ведая делами тайного "общества", находясь в постоянных разъездах, он пишет Александрин письма, рассказывает о том, как тоскует по присутствию его "маленькой бабасеньки", просит делиться новостями: "Как мы теперь разлучены, зайчик. 800 верст между нами, и дети одни без нас! Ты хотя бы находишься среди своих, а я в полном одиночестве… Я радуюсь мысли, что каждое мгновение приближает меня к моменту, когда мы соединимся. Я постоянно прерываюсь, так как открывается дверь, молча входят крестьяне или крестьянки, приносят пироги, яблоки, ситники, арбузы, а потом начинают поздравлять меня с приездом, рассказывать о своих делах и просить моего вмешательства. Прощай, Бабасинька, Сашазайчик, я обнимаю тебя от всей души и целую лоб, глаза, кончик носа, рот, подбородок, плечи, пальцы, руки, ноги и всю тебя целиком. Я постараюсь вернуться так скоро, как только смогу... Обнимаю тебя от сердца и души так, как люблю тебя".
Осенью 1825 года Никита Михайлович получил долгосрочный отпуск, и, исполнив свои обязанности владельца имений, попутно встретившись с единомышленниками в Нижнем – Новгороде, к зиме прибыл на отдых в орловское имение Чернышевых. В Тагино, к этому времени, кроме родителей Александрины, ее самой, ожидавшей третьего ребенка, находились сестры и брат Захар, семья готовилась весело и шумно встретить Рождество. Мирное течение жизни было нарушено 17 декабря в день ареста сына Чернышевых. Захара Григорьевича отправили в Петербург на гауптвахту, а Никита Муравьев остался объясняться с женой, и уничтожать все, что могло подтвердить его вину, или же дать дополнительный повод следствию. Что конкретно происходило в момент ареста Никиты в доме – историки и авторы "легенд" расходятся во мнении. 20 декабря в 9 часов вечера прибыли жандармские офицеры с предписанием господину Муравьеву немедленно отправляться к московскому генерал-губернатору для дачи объяснений. Известно, что Александра Григорьевна якобы была удивлена происходящим, считая, что брат и муж, ни в чем не виноваты, Елизавета Петровна Чернышева слегла, разбитая параличом, сам Никита Михайлович, прямо при прибывших за ним офицерах, стоя на коленях, каялся и просил прощения. В Москву же, хоть и под конвоем, Никита Муравьев отправился вполне подготовленным и утепленным. Кроме того, он, с видом знатока, оценил условия самой дороги, о чем и написал 23 декабря в своем письме Александрине: "Дорога достаточно хорошая… Я думаю, что ты сейчас будешь более спокойна возле наших детей, столько месяцев лишенных своей матери, поэтому я втягиваю тебя в эту поездку. Я думаю, что это самое разумное дело для тебя. Я целую тебя мысленно тысячу и тысячу раз!.. После Тулы поперек дороги есть пустые ямы, и нужно их проезжать аккуратно и с предосторожностями. Я думаю, что тебе следует отправиться в поездку без сопровождающих, чтобы испытать, действительно ли ты мужественна".
Итак, Александра Григорьевна должна и обязана быть мужественной и пройти испытание… Видимо, в дни, предшествующие аресту, между супругами Муравьевыми состоялся откровенный разговор, определивший их будущее. 30 декабря 1825 года Александра Григорьевна, минуя Москву, потому что к тому времени Никиту уже перевезли в "Анненский" бастион Петропавловки, прибывает в Петербург. И сразу же подает на имя государя прошение о смягчении наказания для арестованных мужа и брата, не забыв упомянуть, что она согласна повсюду следовать за любимым, как бы ни было мучительным наказание, ожидавшее его. "Разделяя участь", она начинает действовать по всем фронтам. Перво-наперво, старается наладить сообщение с тюрьмой, узнает, сколько нужно платить денег за передачу записок, продуктов и вещей. Затем, получая от Никиты письма, начинает прятать, либо уничтожать его записи, оставшиеся в Петербургском доме. Удивительно, но Александра Григорьевна умудряется даже добывать сведения о даче показаний "заговорщиками", ведь они разделены и содержатся в разных камерах. Параллельно с нею, действуют родственники, вхожие к государю, и могущие повлиять на его мнение – отец Александры Григорьевны, и свекровь Екатерина Федоровна, у которой в итоге, арестованы оба сына.
За две первых недели следствия Александра наладит быт и поспособствует разумному времяпрепровождению своего супруга в тюремной камере. Если император Николай I разрешит выдать "заговорщику" Муравьеву писчую бумагу, то Александра Григорьевна, используя деньги семьи, "щедро распорядится" поставлять: книги, шахматы, одеколон, носовые платки и прочую одежду, апельсины, лимоны, спаржу, и даже вино. Все это, как ни странно, известно именно благодаря переписке между супругами. Еще в начале января, Никита Михайлович Муравьев, подаст прошение на имя императора о разрешении передавать письма жене и матери, и о возможности получения ответа от них. И вот уже с высочайшего дозволения, появляется знаменитое "покаянное письмо", в котором Муравьев словно бы отводит от Александры видимость соучастия и тень вины: " Увы! Да, мой ангел, я виновен – я один из вождей этого только что раскрытого общества. Я виновен перед тобой, так часто просившей меня не иметь от тебя никаких секретов…Данный мною обет молчания, а прежде всего ложный стыд скрыли от моих глаз всю жестокость и беспечность того, что я сделал, связав твою судьбу с судьбой преступника. Я являюсь причиной твоего несчастия и несчастия всей твоей семьи. Мне кажется, что я слышу, как все твои близкие проклинают меня. Мой ангел, припав к твоим ногам, умоляю тебя о прощении. На всем свете у меня остались только маминька и ты. Молись за меня, твоя душа чиста, твоя молитва заслужит для меня благосклонность небес. Мысль о том, что я способствовал отчаянию стольких семейств, делает мои угрызения особенно жгучими. Боюсь, как бы это несчастие не оказало рокового воздействия на здоровье маминьки".
С этого момента, фактически в каждом письме, Муравьев, начнет давать эмоциональную оценку тому движению, в котором принимал участие, называя его "вавилонской башней". Кроме того, он постоянно будет просить "молиться" за него (писать ходатайства?) и подчеркивать, что жена, дети и мать отныне являются единственной целью его существования. С трудом верится, что подобные письма предварительно не попадали в руки служащих Бенкендорфа, уж слишком много в них двойственных фраз. "Мой добрый друг, соверши небольшое насилие над собой и займись немного хозяйством - я знаю, что тебе это очень тяжело, но что делать. Я вижу, что не потерял добрую привычку журить и поучать тебя. Ты, верно, отгадала, сказав, что я получаю удовольствие, командуя кем-либо. В конце концов, обо мне можно сказать, ЧТО НУЖНО СЛЕДОВАТЬ МОИМ СЛОВАМ, А НЕ ПОСТУПКАМ". Все письма от жены и матери, полученные в "Петропавловке", Никита Муравьев увезет с собою в ссылку, и они, как "личные вещи арестанта", пройдя через чужие руки, будут читаны и губернатором Иркутска Цейдлером, и комендантом Читинского и Петровского острога Лепарским. Вместе с письмами Муравьев бережно сохранит акварельный портрет, который по его просьбе, Александрина заказала художнику П.Ф. Соколову, и еще в январе 1826 года передала в "равелин".
В письмах этого периода, часто встречаются просьбы к Александрин, ожидавшей рождения третьего ребенка, "не плакать и беречь свое здоровье", сама же она весьма открыто характеризует свое текущее состояние: "…Если б я имела возможность хоть изредка видеть тебя, ничто на свете меня бы не сломило, никакое физическое несчастье; я согласилась бы стать глухой, парализованной, лишь бы не расставаться с тобою, и все равно была бы счастлива!.." "Проезжала сегодня мимо крепости, милый друг, так близко к тебе! Глаз не могла отвести от этих стен, будто умею видеть сквозь камень. Всю ночь, наверно, готова была бы стоять перед крепостными воротами. О, как же я завидую тем, кто имеет право туда входить!". Как только станет теплее, Александра, на пару со свекровью Екатериной Федоровной, будет часами плавать вдоль стен крепости на нанятой прогулочной лодке, и махать платочком в надежде, что движения эти заметит "ее Разин".
В мае 1826 года следствие подойдет к концу. Никита Михайлович Муравьев проходит по делу как государственный преступник I разряда: "умысел цареубийства, учреждение и управление сообществом, составление планов и конституции", что для него означает единственное – смертная казнь отсечением головы. Матушка Екатерина Федоровна Муравьева продолжает слать императору письма одного и того же содержания: "Услышьте голос рыдания и мольбы несчастной матери, которая припадает к Вашим стопам и обливается слезами. Проявите божественное милосердие, простите заблуждение ума и сердца, вспомните об отце, который был учителем Государя". В июле 1826 года для Муравьева и еще 43 человек "коих вина уменьшается разными обстоятельствами", приговор будет заменен на "вечную каторгу" (затем на 20 лет, и, наконец, в августе 1826 на 15). Младший брат Муравьева, Александр Михайлович будет осужден на 12 лет, а Захар Григорьевич Чернышев на 2 года каторжных работ.
С этого момента, Александра Григорьевна, с помощью свекрови, начинает активно готовиться к новой жизни. В решении следовать за мужем ее поддержали все родные. В эти дни, Александра Григорьевна принимает самое важное для себя решение – оставить маленьких детей (Лизу, Кати и Михаила) на попечение свекрови. Понятно, что в кратчайшие сроки предстоит научиться вести домашнее хозяйство своими руками: готовить, стирать, делать уборку… Важно еще и решить, каким образом наладить общение между Россией и Сибирью, ведь царским указом запрещен перевоз денег, а они естественно будут очень нужны. Свекровь Екатерина Федоровна до того деятельна в этих вопросах, и так старается сплотить всех, кто готов разделить участь ссыльных, что активно снабжает всех, кто имеет надобность, деньгами… и ведомством Бенкендорфа за ее домом устанавливается отдельная слежка, но применить какие-то меры к старшей Муравьевой так и не решаются. Позже Полина Анненкова в своих воспоминаниях заметит, что государь старался отправить братьев Муравьевых первой же партией, дабы умерить пыл их матери. Однако даже с отъездом сыновей в Сибирь, Екатерина Федоровна в своих поступках нисколько не изменится.
12 октября 1826 года Александре Григорьевне Муравьевой, урожденной графине Чернышевой, предварительно подписавшей все обозначенные пункты условий, вручили разрешение отбыть в Сибирь к месту ссылки мужа. В феврале 1927 года, преодолев почти 6000 верст за 20 дней, она прибывает в Читу. По приезду, узнает, что ей дозволено иметь одно в три дня свидание с мужем (по часу, и не более). Быстро ориентируясь в обстановке, Александра вначале снимает дом, затем, на деньги, приготовленные для нее свекровью, строит свой собственный, прямо напротив Читинского острога. Дом этот даст начало целой улице, названной в народе "Дамской". Естественно налаживая быт, Александра Григорьевна занимается самым привычным для нее занятием: сбором сведений о состоянии здоровья заключенных, их эмоциональном самочувствии, нуждах, и утешением всех, кому нужна ее поддержка. Начало этой миссии было положено еще в январе 1827 года, когда через знакомых она получила знаменитое послание Александра Сергеевича Пушкина для передачи его в Сибирь. Посланий было два: письмо лицейскому другу Ивану Пущину и небольшое стихотворение, которое нынче знает каждый россиянин. Позднее, Пущин запишет в своем дневнике: "В самый день моего приезда в Читу призывает меня к частоколу А. Г. Муравьева и отдает листок бумаги, на котором неизвестною рукой написано было: "Мой первый друг, мой друг бесценный…". Увы, я не мог даже пожать руку той женщине, которая так радостно спешила утешить меня воспоминанием друга; но она поняла мое чувство без всякого внешнего проявления, нужного, может быть, другим людям и при других обстоятельствах: а Пушкину, верно, тогда не раз икнулось… Наскоро, через частокол Александра Григорьевна проговорила мне, что получила этот листок от одного своего знакомого перед самым отъездом из Петербурга, хранила его до свидания со мной и рада, что могла, наконец, исполнить порученное поэтом". Бытует легенда, что стихотворения поэта, Александрина провезла, пряча в своей прическе. Пущиным же, будет дана такая характеристика Муравьевой и ее поступкам: "Ей все было легко, и видеть ее была истинная отрада... В ней было какое-то поэтически возвышенное настроение, хотя во взаимоотношениях она была необыкновенно простодушна и естественна. Это и составляло ее главную прелесть. Непринужденная веселость не покидала ее в самые тяжелые минуты нашего исключительного существования. Она всегда умела успокоить и утешить - придавала бодрость другим. Для мужа она была неусыпным хранителем и даже нянькою". Во множестве воспоминаний встречается подобное наблюдение за поведением Александры Григорьевны – на людях, не зависимо от собственных горестных переживаний и самочувствия, она старалась быть веселой и ласковой, улыбкой скрасить хмурость будней и утешить добрым словом.
Уже имея опыт переписки под надзором, в Чите, Александра Григорьевна так же начинает отправлять письма не только своим родным, но и близким тех узников, у кого нет связи с Россией. Кратко, емко, но в тоже время "устрашающе", сообщает об условиях содержания и самочувствии каторжан. Она берет на себя смелость указывать родственникам осужденных о том, что и как писать, дабы не вводить своих близких в еще большее отчаяние – словом, проявляет во всем повышенное внимание и участие. Письма эти, конечно же, читаются, ведь всех дам обязали передавать их только через коменданта острога и только открытыми. Информация об условиях и настроениях в Чите (а позднее, и в Петровском) через Бенкендорфа доходит до Николая I. Поначалу Александре Григорьевне советуют "умерить пыл" и вспомнить о том, что она сама сделала свой выбор... затем, власти начинает тревожить возможный общественный резонанс, письма, так или иначе, окольными путями и тайной "почтой" доставляются в Москву и Петербург, читаются в "свете". В это же время, государь отдает распоряжение содержать узников в строгости, но беречь. Сама Александра Григорьевна пишет вот что: "Я вижусь со своим мужем каждые три дня. 15 лет подобного существования – это печальное будущее. Чем заняты наши дамы, почему задерживаются они с приездом? Я спрашиваю об этом не ради себя: я уже привыкла к подобному одиночеству. Всего лишь 3 месяца я здесь, а кажется что – 10 лет. Никогда время не казалось мне таким долгим…". Но, видимо, она не так хорошо демонстрировала отсутствие уныния, если декабрист А.Е. Розен оставил следующее наблюдение: "Муравьева разрывала жизнь свою сожигающими чувствами любви к мужу, заключенному в остроге, и к отсутствующим детям. Мужу своему она показывала себя довольною, спокойною, даже радостною, чтобы не опечалить его, а наедине предавалась чувствам матери самой нежной". И действительно, в письмах к Елизавете Петровне Чернышевой и к свекрови Екатерине Федоровне, Александра пишет: "Еще год, и Лизонька станет забавной, но, увы не для меня. Даже на ножках мне Бог не дал ее увидеть…"
Из чего состоял ее быт? В те дни, когда не было свиданий, она как все, по заведенному ритуалу, часами ходила вдоль частокола в надежде перекинуться словом хоть с кем-нибудь. Сама вела хозяйство, носила воду, колола дрова и топила печь, готовила обеды и передавала их в тюрьму. Позднее, она начала снабжать продуктами не только Никиту, но и тех, кому это было необходимо. Бытует история о том, что в отсутствие Александры, пришли к ней домой острожные солдаты и попросили сала, девушка, помогавшая в хозяйстве, отказала. Вернувшись домой и узнав об отказе, Александра Григорьевна распорядилась выдать не только сало, но и все, что было из съестного. Людская молва также приписывает Александрин помощь местному населению – она, в благодарность за оказанную услугу шила рубашки, вышивала на них узоры, могла постирать чужое белье. "Довести до сведения Александры Григорьевны о каком-нибудь нуждающемся, было всякий раз оказать ей услугу и можно было остаться уверенным, что нуждающийся будет ею успокоен", запишет декабрист И. Д. Якушкин. Много позже, когда семье декабриста Розена вышел срок каторги и разрешено было отбыть на поселение, то "Всех более беспокоилась А. Г. Муравьева: она прислала складной стул дорожный, предложила тысячу вещей, уговаривала при плавании чрез Байкал взять корову, дабы младенец во всякое Время мог иметь парное молоко".
К концу 1827 года, петербургское начальство, до этого "разбросавшее" ссыльных по разным местам (Николай I, со словами "Отправить сюда!" просто тыкал пальцем в карту), сводит всех в Читинском остроге. К этому же времени, в Чите собираются Фонвизина, Давыдова, Нарышкина, переезжают из "Благодатского" Трубецкая и Волконская. Дом Александры Григорьевны на этот период пришелся кстати, ведь он был уже более-менее обустроен и стал приютом, и "перевалочным пунктом". Всех она встречала, рассказывала новости и "правила жизни", помогала устроиться в городе, "дамская улица" разрасталась… Полина Анненкова в своих дневниках вспоминала: "Мы переехали маленькую речку и въехали в улицу, в конце которой и стоял этот острог. Недалеко от острога был дом с балконом, а на балконе стояла дама. Заметя повозку мою, она стала подавать знаки, чтобы я остановилась, и стала настаивать, чтобы я зашла к ней, говоря, что квартира, которую для меня приготовили, еще далеко, и что там может быть холодно. Я приняла приглашение и таким образом познакомилась с Александрой Григорьевной Муравьевой… В Читу я спешила приехать к 5 марта (1828 г.) – день рождения Ивана Александровича – и мечтала, что тотчас же по приезде увижу его. На последней станции я даже принарядилась, но Муравьева разочаровала меня, объяснив, что не так легко видеть заключенных, как я думала. Потом она расплакалась и сказала мне, что я, должно быть, очень добрая, потому что привезла с собою собачку, а она оставила свою… Все правила, которым мы должны были подчиняться тогда, я узнала от Александры Григорьевны Муравьевой и от Елизаветы Петровны Нарышкиной, которая тогда жила с Муравьевой".
В этот период, ссыльными, на общем собрании решено было заняться самообучением. А.О. Корнилович начинает читает курс лекций по "русской истории", Ф. Вольф – по "физике, химии и анатомии", а сам Никита Муравьев по "стратегии и тактике военного дела". Решено также осваивать новые ремесла, дабы иметь возможность прокормить себя и близких. Стало понятно, что понадобится много литературы. Руками Александры Григорьевны в том числе, было выписано для чтения каторжанами более 20 печатных изданий, через нее же, из Москвы была переправлена и вся Муравьевская домашняя библиотека. Постепенно добавились справочники, руководства, и даже чертежные документы, а также много географических атласов и карт. Для Николая Бестужева Александра Григорьевна выпишет мольберт, бумагу, кисти и краски, и Бестужев станет своеобразным летописцем жизни в Чите и в Петровском. Тогда же Александрин, в своих письмах заметит о проснувшейся в ней любви к занятиям живописью: "что удивительно, это что я, которая никогда не была особой любительницей рисования, в Чите вошла во вкус, много рисую с натуры – собак, коров, - собираю дань со всего хозяйского двора…"
Для ссыльного Фердинанда Вольфа, владеющего медицинскими знаниями, она закажет набор медицинских инструментов – самый "современный" из тех, что можно было найти. Ей же принадлежит идея выписать из России семена лечебных растений и разбить аптекарский огород, а затем, организовать и саму аптеку. Поначалу в Чите, а затем и в "Петровском заводе" она всячески будет поддерживать деятельность Вольфа, и тот, в последующем, примет на себя обязанности доктора всего поселения. Вспоминая, декабрист Розен запишет: "Старик наш, комендант (Лепарский – К.П.), лечился только у Вольфа, также много заводских чиновников и рабочих; приезжали также страждущие недугами из окрестных и дальних мест". Ф. Вольф сполна отплатит Александре Григорьевне за доброту и участие. В 1829 году у четы Муравьевых появится дочь Софья (родители, а вслед за ними и все окружение, будут называть ее Нонушкой), в этот же год в каземате заболеет Никита. Бездетным женам каторжан к тому времени разрешено жить в "номерах тюрьмы" с мужьями, а вот Александра Григорьевна, имея новорожденную дочь, разрывается между домом и острогом. И тогда Вольф, уже имевший рычаги давления и свои докторские подходы к Лепарскому, пойдет к господину коменданту, будет пугать его эпидемией и просить перевести Никиту Муравьева из тюрьмы в дом к жене на ее попечение.
Показная веселость и активное участие в жизни тюремной артели в этот период, для Александры Григорьевны уже всего лишь ширма, скрывающая от всех настоящие переживания и потрясения. Умирает ее мать, Елизавета Петровна, отправившая в ссылку сына, дочь и зятя. Одна из сестер Чернышевых, стремившаяся в Сибирь "помогать", так и не найдет способа выехать из России – она не получит "дозволения", попытается устроиться горничной в услужение, но и это не даст результатов. В Москве, умирают двое из троих оставленных у старшей Муравьевой детей. Рожденная в ссылке Нонушка, слаба здоровьем и требует постоянного внимания, а найти толковую няньку оказывается не так-то просто. В этот же период Александра Григорьевна заводит переписку с кузиной Верой Алексеевной Муравьевой (ее муж, Артамон Муравьев, доводился Никите Михайловичу двоюродным братом). Вера, оставшаяся по настоянию мужа в России, прибывала в постоянном отчаянии, временами думая о том, чтобы все бросить и отправиться в Сибирь. И Александра Григорьевна пишет ей: "… проникнетесь той истиной, что в Вашем положении, Вы не можете одновременно исполнить два священных долга. Исполните тот, который подскажет Ваше сердце… Если именно дети требуют Ваших забот и Вашего присутствия, оставайтесь и не пишите больше мужу о своей надежде приехать к нему, когда сыновья перестанут нуждаться в Вас… через несколько лет, Вам будет намного труднее, чем сейчас, расстаться со своими детьми, особенно в их положении. То, что я говорю, вероятно жестоко… Не обижайтесь на меня, милая Верочка за мое письмо, я никогда в жизни не умела ни говорить, ни писать ничего, кроме того, во что верила всем сердцем…". В этой переписке наконец-то можно встретить объяснения поступкам и решениям самой Александрин: "Я уехала потому, что мне было на кого оставить детей моих. У меня нет состояния… так что никакие дела не требовали моего присутствия в России. Но если бы будущее моих детей зависело от меня… я бы осталась, и ничто не заставило бы меня двинуться. Меня мало заботило бы мнение, которое могло бы сложиться у других о моем поведении. Господь воздаст Вам, ибо Вы несете крест много тяжелее нашего", и чуть позже "…Я как черт, который проповедует Евангелие, потому что у меня самой нет ни малейшей надежды. Прощайте, я очень устала".
С 1830 года, когда всех начнут переводить в "Петровский завод", Александра Григорьевна, как и все, будет забрасывать коменданта Лепарского, а затем и государя, просьбами улучшить условия в тюрьме и прорубить окна. Она напишет об обстановке в Петровском остроге отцу: "Во-первых, тюрьма выстроена на болоте, во-вторых, здание не успело просохнуть, в-третьих, хотя печь и топят два раза в день, но она не дает тепла, в-четвертых, здесь темно: искусственный свет необходим днем и ночью; за отсутствием окон нельзя проветривать комнаты… я целый день бегаю из острога домой и из дома в острог, будучи на седьмом месяце беременности… Одна маленькая комната, сырая и темная и такая холодная, что мы все мерзнем в теплых сапогах, и ватных капотах и колпаках… я сообщаю это тебе потому, что я не могу выносить, что тебя под старость этак обманывают", и припишет хлесткое: "Извести меня, дорогой батюшка, получишь ли ты это письмо от 1 октября, чтобы я знала, разрешено ли мне сообщать правду". И старик Чернышев, вплоть до своей кончины (в 1831 году) будет хлопотать перед государем за "детей". Незадолго до смерти, он посоветует ссыльному сыну Захару жениться, лишь бы это "была женщина любящая и добрая", и добавит удивительные по содержанию строчки: "А такую женщину можно встретить во всех классах общества, даже среди диких народов. И если тебе посчастливиться ее найти, кто бы она ни была, я обещаю тебе любить ее как дочь…и если небо осудит тебя на смерть в Сибири, по крайней мере ты будешь хоть какое-то время счастлив. А мы все примем твою жену с распростертыми объятиями, будь она хоть китаянка".
Когда государь распорядится прорубить окна, и недовольно пробормотав нечто про "несчастных жертв необдуманной любви"", так и не разрешит поселить детей в тюрьме, у Александры не останется выбора. Она так и будет ходить каждый день из дома в острог и обратно, часто оставляя Нонушку предоставленной самой себе, и, в конце концов, не выдержит подобного испытания. В Петровском родятся еще две дочери, но обе умрут в младенчестве. Последняя беременность окончательно обессилит Муравьеву и она "сгорит" буквально за месяц. Многие полагали, что у нее был нервный срыв, Вольф же придерживался версии простуды, о чем и доложил по инстанциям. На дворе был ноябрь, Александрин приходилось бегать по льду, наспех одетой. Ее будут выхаживать сам Никита, Вольф, Волконская, будут навещать Трубецкая и Якушкин… но, по воспоминаниям того периода, Александра Григорьевна очевидно сама уже не имела сил бороться за жизнь, и все шептала в бреду "как же там хорошо". Вечером 22 ноября 1832 года, она составила последние письма родным, завещала похоронить себя в Тагино, рядом с родителями, и не желая будить дочь, "простилась" поцеловав ее любимую тряпичную куклу. Ее отпевал плачущий местный священник, а в это время, всегда внешне спокойная и сдержанная на проявление эмоций Волконская, рыдала стоя в сенях и шептала: "Она умерла на своем посту". "В эту печальную ночь никто из нас не сомкнул глаз, мы бродили из угла в угол, как отуманенные", – запишет позже декабрист Н.И. Лорер.
Надеясь на снисхождение государя, Николай Бестужев, по просьбе Никиты Муравьева, сделает не только деревянный, но и цинковый гроб. "Не политические" каторжане, нанятые Лепарским для рытья могилы, откажутся брать плату и произнесут знаменитое: "Это была мать наша, она нас кормила, одевала, а теперь мы осиротели..." Смерть Александры Григорьевны, по существу первая смерть среди ссыльных, произведет удручающее впечатление… отныне, любая болезнь в поселении будет восприниматься со страхом и ожиданием худшего. Николай I, извещенный о судьбе Муравьевой, наконец-то распорядится разрешить ссыльным выходить из острога и ежедневно посещать жен дома. Но он же, неоправданно жестоко запретит перезахоронение Муравьевой и велит теперь уже вдовцу Никите Муравьеву, вернуться обратно в тюрьму. Опять поможет Вольф и уговорит Лепарского на страх и риск разрешить Никите Михайловичу жить дома и воспитывать дочь. Спустя какое-то время, когда из Петербурга придет очередной отказ перенести прах Александры в Тагино, Никита Михайлович и Н. Бестужев спроектируют и построят часовню с неугасимой лампадой над могилой. Ее свет, по выражению одного из декабристов, как путеводная звезда еще долго будет светить путникам, подъезжающим к Петровскому. По свидетельству Горбачевского, к могиле Александры Григорьевны, приходили и простые люди, чтобы поклониться памяти "первомученицы".
Брата Александры Григорьевны Захара Чернышева, отправят рядовым на Кавказ. Никита Михайлович Муравьев проживет без жены 11 лет и будет похоронен в с. Урик – месте своего последнего поселения. Его брат, Александр Михайлович, после перевода в Тобольск, на личные средства организует "Мариинское училище", которое считается первым женским учебным заведением Сибири.
Нонушку отправят к бабушке, затем, ей будет дозволено под фамилией "Никитина", учиться в "Екатерининском институте". И когда согласно традиции того времени, к прибывшей с визитом императрице необходимо будет обратиться не иначе как maman, Софья произнесет фразу, которая как и "Конституция" ее отца, войдет в историю: "Моя мама умерла. Она похоронена в Сибири. Ее звали Александра Григорьевна Муравьева".
Закрутится колесо российской истории. Безжалостно и бесстрастно начнет сметать на своем пути человеческие судьбы. Кто-то "как трехсотая, с передачею, под Крестами будет стоять", кто-то, наравне с мужчинами пойдет "по этапу". Еще миллионы, получат на руки сухое уведомление: "10 лет без права переписки" и, так и не дождутся своих любимых. Тысячи – отрекутся. В годы "второй отечественной" с Петровского некрополя декабристов снимут все, что можно будет переплавить, и отправят на оборонные заводы. Историю некоторых захоронений не возможно будет восстановить. Останется, когда-то спроектированная Бестужевым и построенная Н. Муравьевым часовенка над могилой Александры Григорьевны. Неугасимая лампада исчезнет. Но недаром ведь, каждый вторник, в православных храмах звучит: В память вечную будет праведник…

Казимира Прутковская, специально для Etoya.ru
В работе использованы: научные материалы; письма Н.М. Муравьева, А.Г. Муравьевой, Е.Ф. Муравьевой; воспоминания П. Анненковой, И.Д. Якушкина, А.Е. Розена, Лорера, опубликованные на сайтах hrono.ru, dekabrist.mybb.ru; decemb.hobby.ru; lectures.edu.ru; liveinternet.ru; petrovsk.com; petrovskzab.livejournal.com; bibliotekar.ru

0 коммент.:

Отправить комментарий